Oct. 9th, 2016

olegchagin: (Default)
Read more... )
olegchagin: (Default)

All great mind reading begins with chocolate. That’s the basis for a classic experiment that tests whether children have something called theory of mind—the ability to attribute desires, intentions, and knowledge to others. When they see someone hide a chocolate bar in a box, then leave the room while a second person sneaks in and hides it elsewhere, they have to guess where the first person will look for the bar. If they guess “in the original box,” they pass the test, and show they understand what’s going on in the first person’s mind—even when it doesn’t match reality.

For years, only humans were thought to have this key cognitive skill of attributing “false belief,” which is believed to underlie deception, empathy, teaching, and perhaps even language. But three species of great apes—chimpanzees, bonobos, and orangutans—also know when someone holds a false belief, according to a new study published today in Science. The groundbreaking study suggests that this skill likely can be traced back to the last common ancestor of great apes and humans, and may be found in other species.

“Testing the idea that nonhuman [animals] can have minds has been the Rubicon that skeptics have again and again said no nonhuman has ever, or will ever, cross,” says Brian Hare, an evolutionary anthropologist at Duke University in Durham, North Carolina, who was not involved in the study. “Well, back to the drawing board!”

For nearly 40 years, animal cognition researchers have had mixed results in showing that our close ape relatives—and animals such as monkeys, jays, and crows—understood that their fellows had minds, a talent thought to come in handy in complex societies, where figuring out another’s plans can help animals thrive. Some tests have shown that chimpanzees had some building blocks of theory of mind: They can deceive, recognize others’ motives, and remember who is a good partner on collaborative tasks. They can also tell what another chimp can and cannot see, and they can reason about the movement of objects they themselves can’t directly see. But they—and other primates—had not been shown to hold false belief.

To get around this impasse, the scientists behind the new study turned to soap operas and high-tech eye-tracking technology. Like many of us, great apes love a good drama, says Christopher Krupenye, an evolutionary anthropologist also at Duke who co-led the study with Fumihiro Kano of Kyoto University in Japan. “When there’s confrontation between individuals, they’re curious about what will happen next,” he says, as evidenced by their widened eyes. So the scientists filmed a colleague dressed as a generic apelike figure, nicknamed King Kong, who steals a rock from a man, hides the rock in one of two boxes, and then scares the man away. While he’s gone, Kong hides the stone in the other box, but then changes his mind and carries it out of sight. What does the man do when he returns? Most of us would predict that he’ll search for the rock in the first box, where it was when he left the scene.

To find out whether great apes think this, too, the scientists screened their movie to 14 chimpanzees, nine bonobos, and seven orangutans. Through an infrared eye-tracker, the researchers measured what the animals were watching throughout the film. When the man returned, 22 of the 30 animals looked directly at the boxes, with 17 staring at the first box, where Kong initially hid the rock. Their eye movements, the scientists say, show that these apes correctly guessed the man would open the box where he’d last seen the rock—even though the apes knew it was no longer there. The researchers got similar results from having 40 apes view another, slightly different, film.

Unlike previous false-belief tests for great apes, this one doesn’t involve food, which has the unintended consequence of also testing their self-control, Krupenye says. “In our test, they only have to remember something that just happened; they aren’t weighed down by other cognitive demands.” The eye-tracking method also avoids using language, an unavoidable element of many theories of mind tests, says Frans de Waal, a primatologist at Emory University in Atlanta who was not involved in the study, but who wrote an accompanying perspective in Science.

“It’s a very surprising and novel finding,” says Victoria Southgate, a developmental psychologist at the University of London, who helped create the eye-tracking technique to test 2-year-old infants and was not involved in this research. “It’s an almost exact replication of the study we did, and the apes appear to pass. It suggests that the capacity to track others’ perspectives and beliefs is not unique to humans.”

But Laurie Santos, a cognitive psychologist at Yale University who has shown that rhesus macaques lack an understanding of false belief, thinks the “paper raises more questions than it provides answers,” especially because there have been “so many past results showing that chimpanzees and other primates lack this capacity.”

Krupenye says he and his colleagues have more work to do before they can definitively conclude that apes understand false beliefs. “We’ve shown that they can predict others’ behaviors, which is a sophisticated ability,” and one not previously demonstrated. He and his colleagues say they now need to devise a behavioral scenario where the apes put their knowledge to use.

Hare is looking forward to where the new study leads. “Now the fun begins!” Hare says he expects that movies and eye-tracking will soon be expanded to test other species. Krupenye agrees. “The eye-tracking program and mechanism would just have to be shaped for faces of birds, cats, dogs, or other species” to work. Of course, that means that other scientists will also have to come up with some funky, species-specific soap operas to test them on.

olegchagin: (Default)

Bonobos, chimpanzees and orangutans understand that others can be convinced of something that is not true

We all know that the way someone sees the world, and the way it really is, are not always the same. This ability to recognize that someone’s beliefs may differ from reality has long been seen as unique to humans. But new research on chimpanzees, bonobos and orangutans suggests our primate relatives may also be able to tell when something is just in your head. The study was led by researchers of Duke University, Kyoto University, the University of St. Andrews and the Max Planck Institute for Evolutionary Anthropology.

The capacity to tell when others hold mistaken beliefs is seen as a key milestone in human cognitive development. Humans develop this awareness in early childhood, usually by the age of five. It marks the beginning of a young child’s ability to fully comprehend the thoughts and emotions of others -- what psychologists call theory of mind.

Such skills are essential for getting along with other people and predicting what they might do. They also underlie our ability to trick people into believing something that is not true. An inability to infer what others are thinking or feeling is considered an early sign of autism. “This cognitive ability is at the heart of so many human social skills,” said Christopher Krupenye of Duke University, who led the study along with comparative psychologist Fumihiro Kano of Kyoto University.

To some extent apes can read minds too. Over the years, studies have shown that apes are remarkably skilled at understanding what others want, what others might know based on what they can see and hear, and other mental states. But when it comes to understanding what someone else is thinking even when those thoughts are false, apes have consistently failed the test. “Understanding that beliefs may be false requires grasping, on some level, that not all things inside our heads correspond to reality”, explained study co-author Michael Tomasello, director at the Max Planck Institute for Evolutionary Anthropology and professor of psychology and neuroscience at Duke University. “It means understanding that there exists a mental world distinct from the physical world,” Tomasello said.

In the study, the apes watched two short videos. In one, a person in a King Kong suit hides himself in one of two large haystacks while a man watches. Then the man disappears through a door, and while no one is looking the King Kong runs away. In the final scene the man reappears and tries to find King Kong. The second video is similar, except that the man returns to the scene to retrieve a stone he saw King Kong hide in one of two boxes. But King Kong has stolen it behind the man’s back and made a getaway.

The researchers teased out what the apes were thinking while they watched the movies by following their gaze with an infrared eye-tracker installed outside their enclosures. “We offer them a little day at the movies,” said Krupenye, now a postdoctoral researcher at the Max Planck Institute for Evolutionary Anthropology in Germany. “They really seem to enjoy it.”

To pass the test, the apes must predict that when the man returns, he will mistakenly look for the object where he last saw it, even though they themselves know it is no longer there. In both cases, the apes stared first and longest at the location where the man last saw the object, suggesting they expected him to believe it was still hidden in that spot. Their results mirror those from similar experiments with human infants under the age of two, and suggest apes have taken a key first step toward fully understanding the thoughts of others. “This is the first time that any nonhuman animals have passed a version of the false belief test,” Krupenye said.

According to Fumihiro Kano, “This finding is the culmination of eye-tracking innovations by developmental psychologists as well as years of tinkering to figure out how exactly to engage apes in eye-tracking tasks and assess their predictions via anticipatory looks.”

”The findings suggest the ability is not unique to humans, but has existed in the primate family tree for at least 13 to 18 million years, since the last common ancestors of chimpanzees, bonobos, orangutans and humans. “If future experiments confirm these findings, they could lead scientists to rethink how deeply apes understand each other,” Krupenye said.

Other authors of this study include Satoshi Hirata of Kyoto University and Josep Call of the Max Planck Institute for Evolutionary Anthropology and the University of St. Andrews.

olegchagin: (Default)

Казалось бы, чего мы не знаем о Юрии Гагарине? Этому человеку, ставшему символом покорения космоса, посвящены десятки книг, документальных и художественных фильмов. Но до сих пор в биографии первого космонавта находятся белые пятна. Наш постоянный автор Антон Первушин проделал огромную работу и собрал воедино все доступные сведения о Юрии Гагарине в книге, которая в конце ноября 2016 года выходит в издательстве «Пальмира». Предлагаем вашему вниманию одну главу (с сокращениями) из самой полной на сегодняшний день биографии космонавта «Гагарин: один полет и вся жизнь».

...Надо сказать, что до начала ХХ века о природных условиях внеземного пространства и факторах космического полета наука имела весьма противоречивые сведения. Разумеется, было уже известно, что между планетами царит пустота, но при этом, например, считалось, что метеороидов и комет намного больше, чем в действительности, и что именно они будут главной угрозой межпланетным путешествиям. С другой стороны, никто не подозревал о радиационной опасности, которая считается главной проблемой сегодня, а влияние перегрузок и невесомости вообще не учитывалось – достаточно вспомнить фантастическую дилогию Жюля Верна о полете внутри пушечного снаряда вокруг Луны.

Вероятно, первым, кто задумался о том, что перегрузки и невесомость могут усложнить осуществление межпланетных путешествий был основоположник теоретической космонавтики Константин Эдуардович Циолковский. Правда, он был в этом отношении оптимистом и полагал, что перегрузки реально преодолеть, поместив пилотов межпланетного корабля в резервуары с жидкостью, а к невесомости человек привыкнет, как привыкают к плаванию, и она может оказаться даже полезной для здоровья. В целом этот оптимизм сохранили и другие отечественные ученые, занимавшиеся теоретической космонавтикой, хотя они, конечно, не могли игнорировать исследования западных коллег, которые были куда осторожнее в оценках перспектив переносимости факторов космического полета.

Первые опыты по раскрутке насекомых и животных в примитивных центрифугах (Циолковский, Гарсо, Рынин) показали, что те способны выдерживать весьма значительные перегрузки без вреда для здоровья. С появлением авиации, в том числе морского базирования, началось изучение действия перегрузок на летчиков. Например, при одном из экспериментальных полетов американского самолета «F6», совершенном в 1928 году, при резком выходе из пике возникло ускорение 10,5 g – пилот, конечно, выжил, но на месяц попал в больницу с конъюнктивитом глаз и нервным расстройством, вызванным капиллярными кровоизлияниями в мозгу. Причем в других случаях, когда кратковременное ускорение не превышало 9 g, каких-то негативных физиологических эффектов не отмечалось. Позднее появились самолетные катапульты, а затем и специальные центрифуги для тренировки летчиков, поэтому к началу космической эры был накоплен значительный материал по воздействию перегрузок на человеческий организм...

Совсем другое дело – невесомость, ведь ее длительное действие практически невозможно воспроизвести на Земле. Давайте проследим, как менялись представления о невесомости по работам, опубликованным в открытой печати.

В послевоенное время с развитием реактивной авиации появилась возможность изучать динамическую невесомость более предметно, ведь она возникает в самолете, летящем по параболе, а чем выше парабола, тем дольше продолжается состояние невесомости. Однако проведенные эксперименты давали неоднозначный результат. Например, во время пикирования в течение 15-20 секунд пилот «F-80E», совершавший эксперимент, почувствовал нарушение координации движений и был дезориентирован. При этом, правда, он утверждал, что повторные эксперименты давались легче, то есть вырабатывалась своего рода «привычка».

Физиологи Игорь Сергеевич Балаховский и Виктор Борисович Малкин сообщали в статье «Биологические проблемы межпланетных полетов» (журнал «Природа», 1956): «Вопрос о том, какое влияние на человека будет оказывать отсутствие силы земного тяготения, особенно труден в связи с крайней сложностью воспроизведения в эксперименте условий невесомости. Разрешение этого вопроса имеет большое значение, так как вскоре после взлета ракеты, сразу же после выключения двигателей, астронавты окажутся в условиях невесомости, в которых им придется находиться длительное время. Что же может произойти в этих условиях с человеком? Было высказано много предположений. Некоторые физиологи на основании теоретических представлений сомневались в возможности жизни человека в этих условиях. Так, немецкий кардиолог Лангер высказал мнение, что в условиях полного отсутствия силы тяжести жизнь может продолжаться только несколько минут, так как неизбежно возникнут глубокие расстройства кровообращения из-за нарушения его нервной регуляции; кровь потеряет вес и не будет оказывать давление на стенки сосудов, где расположены специальные нервные окончания, чувствительные к изменению кровяного давления (барорецепторы). При этом не будет также давления крови в полостях сердца во время его расслабления, что может привести к нарушению нормальной сердечной деятельности. Большинство исследователей всё же считает, что жизнь в условиях невесомости возможна и что организм сумеет приспособиться к новым условиям существования. Однако в процессе приспособления могут возникнуть нарушения деятельности центральной нервной системы, связанные с тем, что она не будет получать сигналов от нервных окончаний, расположенных в коже и мышцах, а также в специальном органе равновесия – лабиринте (находится во внутреннем ухе), которые в нормальных условиях “сообщают” о положении тела и его отдельных частей. При этом возможно расстройство регуляции мышечного тонуса, нарушение ориентации в пространстве, возникновение синдрома “воздушной болезни” – головокружения и тошноты, а также расстройства сна».

Советские специалисты хоть и проявляли оптимизм, но тоже весьма сдержанный, о чем можно судить по статьям, написанным кандидатами медицинских наук Олегом Георгиевичем Газенко и Виктором Борисовичем Малкиным для журнала «Наука и жизнь» в 1958-1959 годах. Например, в статье озаглавленной «Человек в космосе. Проблема жизни в условиях невесомости» (1959, № 12), они суммировали данные по наблюдению за подопытными собаками, летавшими на баллистических ракетах на космическую высоту (период невесомости составлял до 10 минут) и приходили к выводу, что отсутствие силы тяжести не нарушает фатально кровообращение, как предсказывал Лангер. Всё же, отмечали исследователи, до сих пор нет надежных сведений о влиянии невесомости на «функции пищеварения и выделения», но главное – те же эксперименты с ракетными полетами выявили у животных «существенные изменения двигательной активности и характера движений, что указывало на нарушения деятельности центральной нервной системы».

Разброс мнений по вопросу влияния невесомости среди ученых, занимавшихся космической биологией в «догагаринский» период, рос, как снежный ком, поэтому 1 июля 1960 года в Хоторне (штат Калифорния) прошел симпозиум, по итогам которого в начале следующего года был издан сборник, озаглавленный весьма красноречиво: «Невесомость – физические феномены и биологические эффекты» («Weightlessness – Physical Phenomena and Biological Effects»). Согласно библиографическим спискам, более обширного и полного труда на заявленную тему, доступного всем желающим, в то время попросту не было. В нем подводится промежуточный итог исследованиям, предшествовавшим эре пилотируемой космонавтики, рассматриваются все виды невесомости или ее имитации, которые можно получить в земных условиях: «баллистическая» невесомость, «параболическая» невесомость, «водная» невесомость, кратковременная невесомость свободного падения.

Анализ исследований влияния длительного отсутствия силы тяжести на человека занимают в этом труде не слишком большое место, поскольку, как отмечал Рафаэль Левин из корпорации «Локхид», автор доклада «Симуляция невесомости», продолжительность самых длинных и достоверных экспериментов по ее имитации с участием человека к тому времени не превышала 40 секунд. Если же линейно экстраполировать те изменения в самочувствии, которые испытывали пилоты и ученые при «параболической» невесомости, то получалось, что уже через 20 минут после начала ее действия у части людей может наступить «полное нарушение критически важных функций». Какие же проблемы могут возникнуть? Левин перечислял их списком: тошнота, дезориентация, нарушение биологических ритмов, перебои в работе сердечнососудистой системы и дыхания. Вызывало его опасения и самочувствие астронавтов при возвращении на Землю: после длительного пребывания на орбите у них могут атрофироваться мышцы и деградировать кости настолько, что им придется заново учиться ходить...

Итак, несмотря на большое количество экспериментов (за два предшествующих года американские пилоты, как утверждается в сборнике, совершили свыше двух тысяч полетов с целью изучения «параболической» невесомости), к началу 1961 года всё еще не было твердой уверенности, что человек сможет жить и работать на орбите больше нескольких минут. Становится понятным, почему советские специалисты сократили программу первого полета корабля «Восток» до одного витка вместо суток, а на панель ручного управления поставили логический замок: если бы и впрямь Гагарин во время полета был дезориентирован или утратил бы контроль над собой из-за физиологических нарушений в мозге, то его полет без таких мер предосторожности мог бы завершиться весьма плачевно.

Теперь заглянем в опубликованный текст доклада Юрия Гагарина, с которым он выступил на заседании Госкомиссии 13 апреля 1961 года. Космонавт сообщал: «Произвел прием воды и пищи. Воду и пищу принял нормально, принимать можно. Никаких физиологических затруднений при этом я не ощущал. Чувство невесомости несколько непривычное по сравнению с земными условиями. Здесь возникает такое ощущение, как будто висишь в горизонтальном положении на ремнях, как бы находишься в подвешенном состоянии. Видимо, подогнанная плотно подвесная система оказывает давление на грудную клетку, и поэтому создается такое впечатление, что висишь. Потом привыкаешь, приспосабливаешься к этому. Никаких плохих ощущений не было. <...> Координация движения полностью сохранилась. Я кушал, пил воду, писал, вел доклад, работал телеграфным ключом. Так что, по-моему, на координацию движения, на работоспособность та продолжительность невесомости, которую я испытал, не оказывает влияния, не затрудняет».

Сколько же времени провел Гагарин в состоянии невесомости? Из восстановленного хронометража полета следует, что не менее 1 часа 19 минут (то есть 79 минут). Поскольку никаких негативных ощущений он при этом не испытал, а, наоборот, сохранял ясность сознания, работоспособность, мог вести наблюдения и управлять оборудованием корабля, принимать воду и пищу, то по итогам его полета можно было сделать однозначный вывод, что мрачные прогнозы теоретиков не оправдались: землянин может жить в невесомости довольно продолжительное время.

Поскольку Юрий Гагарин внимательно наблюдал не только за кораблем, выступая в качестве пилота-испытателя космической техники, но и за собой, поверяя теорию практикой как настоящий ученый, вполне можно зафиксировать за ним приоритет в фундаментальном научном открытии– в установлении влияния истинной (а не имитируемой) динамической невесомости на организм человека. Его ответы на серьезные вопросы оказались обнадеживающими, что в один момент убирало массу сложностей и сомнений на пути к дальнейшему продвижению землян в космос.

Самое интересное, что современники вполне понимали научный вклад Юрия Гагарина. После полета инициативу в обсуждении его медико-биологических аспектов взяли на себя академики Норайр Мартиросович Сисакян и Василий Васильевич Парин. В числе других участников они выступили 15 апреля на пресс-конференции в Московском Доме ученых. Первый рассказал некоторые подробности о подготовке космонавта, второй – о работе биотелеметрических систем, дистанционно контролировавших физиологические параметры Гагарина, находившегося на орбите. Академик Парин завершил свое выступление пафосным, но в то же время весьма значимым заявлением: «Первый в истории космический полет дал чрезвычайно ценные данные о состоянии человека в космосе, подтвердил прогноз советских ученых не только о возможности полета человека в космосе, но и о возможности сохранения человеком его творческих сил и разнообразной трудовой деятельности. Велика в этом роль коллектива ученых, рабочих, велика и героична в этом роль замечательного советского человека Юрия Гагарина».

В том же духе писали и другие ученые, комментировавшие научные достижения первого космического полета. Все сходились на том, что именно с Гагарина нужно вести отсчет истории новых научных дисциплин, основы которых были заложены в 1960-1961 годах: космической медицины и космической психологии. Однако, после того, как на орбите побывал и провел там целые сутки Герман Титов, интонации начали меняться. Переход хорошо заметен в книге научных сотрудников Марии Александровны Герд и Николая Николаевича Гуровского «Первые космонавты и первые разведчики космоса» (1962), фрагменты из которой также публиковались в журнале «Наука и жизнь». Там мы находим следующий пассаж: «Еще недавно не было известно, как действует на организм состояние невесомости. Замечательный полет Ю.А. Гагарина по орбите вокруг Земли впервые показал миру, что чувствует человек в условиях невесомости. Но Гагарин пробыл в космосе более полутора часов. Как будет чувствовать себя человек в условиях длительной невесомости, осталось загадкой и после полета Гагарина. Хорошее состояние Гагарина было своеобразной “путевкой”, разрешающей более длительный полет. И этот полет состоялся. Двадцатипятичасовой космический полет Германа Степановича Титова превзошел самые смелые научные ожидания». То есть полету «Востока-2» начали приписывать не только взятие новой планки технического рекорда, но и научный приоритет...

Вроде бы в этом нет никакой крамолы, если только не вспомнить, что «качественно новый этап» открыл именно полет Юрия Гагарина, а вот полет Германа Титова, при всём уважении к очередному рекорду и подвигу космонавта, может расцениваться лишь как количественное достижение. Если искать исторические аналогии, то для космической биологии Юрий Гагарин был как Николай Коперник для космологии, то есть его открытия были еще далеки от мировоззренческой полноты, но зато позволяли совершенно по-иному взглянуть на Вселенную и место человека в ней.

olegchagin: (Default)

Человекообразные обезьяны связывают чужие неправильные поступки с чужими неправильными мыслями.

В чтении чужих мыслей нет никакой мистики – мы действительно можем понять, что у другого в голове, основываясь на его действиях, выражении лица, интонации, сказанных словах и т. д. Вот обычный пример: если ребёнку показать, как человек прячет в ящик стола шоколадный батончик, потом выходит из комнаты, и в это время кто другой забирает батончик из ящика – то куда, по мнению наблюдателя, заглянет вернувшийся в комнату тот, первый?

Дети отвечают, что в ящик, и совершенно правильно отвечают – они понимают, что вышедший не видел, как его батончик забирают, и потому продолжает думать, что он лежит там же, куда он его положил. Умение понять, почему кто-то другой «продолжает думать» и что именно он «продолжает думать», и называется чтением мыслей, хотя корректнее называть это умением моделировать чужое психическое состояние (в английском будет короче – theory of mind, или «теория разума»). Без моделирования чужого психического состояния невозможна сложная социальная жизнь – без «теории чужого разума» нам не понять другого, без неё нет эмпатии, без неё невозможно обучение, и считается даже, что «theory of mind» необходима для полноценного развития языковых способностей.

И, как это часто бывает с высшими когнитивными функциями, долгое время казалось, что «чтение мыслей» есть сугубо человеческая способность. Со временем, однако, стали появляться работы, в которых человекообразные обезьяны демонстрировали способность понимать других: в экспериментах шимпанзе действовали так, как если бы они осознавали, что видел их товарищ, что он знает (например, о спрятанной еде) и каковы мотивы его действий (украсть спрятанное).

Однако у способности моделировать чужую психику есть несколько ступеней, и одна из самых высоких – умение понять, что другой внутренне неправ, что его представления о мире ошибочны, что того, во что он верит, не существует. Пример, с которого мы начали, с перепрятанным батончиком – как раз случай «ложных представлений о мироустройстве» (почему именно ложных, неважно, главное, что то, что у человека в голове, не соответствует порядку вещей). И вот понять ошибочность чужой позиции обезьяны уже как будто были не в состоянии; более того, считалось, что дети до четырёх лет тоже не могут оценить верность чужих убеждений.

Но в 2007 году, после новых экспериментов с двухлетними детьми, оказалось, что они вполне понимают, что другой может ошибаться (в экспериментах использовали трюк, похожий на фокус с шоколадным батончиком – человек искал вещь там, где её не было, и дети знали, что он будет искать её именно там). И тогда возникла мысль, что, может быть, и обезьян стоит перепроверить на способность видеть ложные мысли.

Кристофер Крупенай (Christopher Krupenye) вместе с коллегами из Университета Дьюка, Университета Киото и Института эволюционной антропологии Общества Макса Планка сняли несколько фильмов про конфликт человека и обезьяны (в роли обезьяны тоже был человек, только в «костюме Кинг Конга»). Сюжет был такой: «обезьяна» крала у человека камень и прятала его в один из ящиков, причём так, что человек видел, в какой ящик, а человека прогоняла. Затем «обезьяна» перепрятывала украденное в другой сундук, и тут как раз возвращался человек с палкой. Прогнав обезьяну, он начинал искать камень.

Видео показывали тридцати обыкновенным шимпанзе, шимпанзе бонобо и орангутанам. Чтобы понять, куда смотрят животные, исследователи использовали технологию, позволяющую отслеживать движения глаз. Разумеется, не все обезьяны вообще вникали в интригу, и, когда человек возвращался, чтобы забрать камень, лишь 22 из 30 приматов смотрели на ящики. Но при том 17 из этих 22 неотрывно смотрели на ящик номер один, куда камень клали вначале. (Вообще же опытов был несколько, и раз от разу конкретное число заинтересованных зрителей было разным, но, так или иначе, на ящик номер один смотрели от 2/3 до 3/4 всех подопытных.) То есть, как пишут в Science авторы работы, обезьяны, следящие за сюжетом, понимали, что человек пойдёт туда, куда, как он думает, спрятана украденная вещь, и взгляд зрителей предугадывал действия актёра – хотя, подчеркнём, сами зрители знали, что всё уже перепрятано.

У новой работы, как пишет портал Science, есть существенные отличия от предшествующих экспериментов на ту же тему. Во-первых, тут не задействовали еду – приматы просто смотрели на разыгрываемую сценку. Если бы от обезьян что-то просили сделать за угощение, то включались бы дополнительные механизмы самоконтроля, которые искажали бы картину «теории разума». Конечно, без еды даже шимпанзе трудно заинтересовать какими-то абстрактными вещам, но здесь удалось выйти из положения – на видео сняли социальный конфликт, а приматы к таким вещам очень чувствительны и всегда с интересом наблюдают за развитием событий. Во-вторых, внимание животных отслеживали непосредственно по движению глаз, от них не требовалось никаких дополнительных знаков, сигналов и тому подобного.

Психологи, которые обнаружили у двухлетних детей способность понимать чужие ложные представления, говорят о том, что опыт с обезьянами почти полностью повторяет их эксперимент с детьми – там тоже использовали систему слежения за движениями глаз – и, в общем, почему бы не признать, что такая же способность и у человекообразных приматов. С другой стороны, насчёт «теории разума» у обезьян есть масса других результатов, и все они говорят о том, что у приматов (кроме человека, естественно) способность моделировать чужое психическое состояние ограничивается лишь чужими мотивами, осведомлённостью, эмоциями и т. д. Возможно, дальнейшие исследования помогут согласовать новые данные со старыми – не исключено, что способность видеть ложные мысли у шимпанзе и прочих проявляется не всегда, а только в определённых ситуациях.

olegchagin: (Default)

Стивен Кинг, провозглашенный самым успешным писателем современности, может похвастаться внушительным числом бестселлеров. "Как писать книги" - это отчасти программа, отчасти мемуары, отчасти размышление о жизни писателя. На этот труд Кинг решился после того, как его сбила машина. Как часто бывает после таких потрясений, он пересмотрел свое отношение к жизни и к собственному ремеслу. В ответ скептикам, которые не воспринимают популярного писателя как учителя хорошего стиля, знаменитый журналист Роджер Эберт сказал следующее: "Обнаружив в книге множество полезных и тонких замечаний о ремесле, я забыл о всяком снобизме".

  • "Описание начинается в писательском воображении, а заканчивается — в читательском".

  • "Все, о чем я вас прошу, — это старайтесь писать получше и помните, что писать наречия — человеческая слабость, писать “он сказал” или “она сказала” — совершенство богов".

  • "Начинается все вот с чего: поставьте стол в углу и каждый раз, когда принимаетесь писать, напоминайте себе, почему он не в середине комнаты. Жизнь — это не поддерживающая система для искусства. Все совсем наоборот".

  • "Давайте скажу прямо? Если у вас нет времени на чтение, то нет времени (и навыков) для письма. Все просто".

В книге "Дзен в искусстве писательства" Рэй Брэдбери делится не только своим писательским опытом, но и заражает своим восхищением профессией. В "Дзене..." практические советы по формированию стиля и работе с издательствами перемежаются с фрагментами из собственной биографии Брэдбери. Эта книга — пособие и манифест, пропитанный мудростью и энтузиазмом.

  • "Главный секрет творчества в том, чтобы относиться к своим идеям, как к кошкам — просто заставьте их следовать за вами".

  • "Читайте те книги, которые заостряют ваше восприятие цвета, формы и мирового масштаба".

  • "Нам необходимо Искусство, чтобы не умереть от Правды".

  • "Наша культура насыщается со временем как сокровищем, так и мусором".

Энн Ламотт больше известна как автор книг нонфикшн, но ее пособие по писательскому мастерству "Птица за птицей" демонстрирует, что она еще и выдающийся современный философ. Эта книга 1994 года — одновременно практический инструктаж, знакомящий с азами профессии, и кладезь мудрости, из которого можно извлечь мысли о том, как важно побороть неуверенность в себе и установить баланс между интуицией и расчетом.

  • "Вы начинаете сплетать слова, как бусы, для того чтобы рассказать историю. Вас снедает желание общаться, поучать или развлекать, вы хотите запечатлеть моменты счастья, воплотить в жизнь воображаемые события. Но вы не хотите, чтобы все это произошло на самом деле".

  • "Чтение и письмо уменьшают чувство одиночества. Они углубляют и усиливают наше чувство жизни, питают душу. Когда писатели заставляют нас кивать головой от точности их наблюдений, смеяться над собой или над всем вокруг, у нас появляются новые силы. Нам предоставляется шанс потанцевать с абсурдом жизни, вместо того чтобы страдать от него снова и снова. Это все равно что петь на лодке во время сильного шторма. Вы не можете противостоять стихии, но пение может изменить настрой тех, кто на борту корабля".

Писатель и сценарист Стивен Прессфилд работает по методу проб и ошибок. В книге "Война за креатив" он сконцентрировался на главных препятствиях, с которыми сталкивается любой творческий человек, в числе которых — страх, неуверенность в себе и просто лень. Прессфилд рассказывает о своей системе борьбы с различными формами сопротивления. Кстати, о Сопротивлении он пишет с большой буквы.

  • "Вы парализованы страхом? Это хороший знак. Страх — это хорошо, это такой же индикатор, как неуверенность в себе. Страх показывает нам, что нужно делать. Запомните главное правило: чем больше мы боимся работы, тем увереннее должны быть в том, что просто обязаны это сделать. Сопротивление переживается, как страх — уровень страха равен степени Сопротивления. Поэтому, если мы боимся что-то предпринять, значит, эта затея — очень для нас важна, и именно она способствует развитию таланта".

Сборник цитат, анекдотов и прописных истин от "литературных светил" был впервые опубликован в 1999 году. В нем много полезной информации на разные темы — от поисков литературного агента до проработки сильных характеров. Книга охватывает все аспекты работы писателя — грамматику, жанры, деньги, сюжет, плагиат и, конечно, вдохновение.

  • Ральф Уолдо Эмерсон: "Заканчивайте вечером один эпизод, а на следующий день — принимайтесь за работу заново, но в перерыве обязательно хорошенько выспитесь. Здесь вы можете не сдерживать себя".

  • Чарльз Буковски: "Не пишите рассказ до тех пор, пока он не будет приносить вам такую же боль, как раскаленное дерьмо".

  • Фрэнсис Скотт Фицджеральд: "Начните с конкретного человека и вы обнаружите, что создали типический образ. Начните с типического образа и поймете, что вы не создали ничего".

  • Сол Беллоу: "Никогда не меняйте текст, если написали его, проснувшись посреди ночи".

  • Томас Стернз Элиот: "Юные поэты имитируют, зрелые — крадут".

  • Курт Воннегут: "Найдите тему, которая вас беспокоит и которая, по-вашему, должна найти отклик в сердцах других людей. Именно это, а не языковые игры, предмет настоящей заботы, который станет самым захватывающим и притягательным элементом вашего стиля".

  • Марк Твен: "Пишите бесплатно, пока кто-то не предложит вам денег; если в течение трех лет этого не произойдет, значит, ваше призвание — пилить деревья".

Литературный теоретик Стенли Фиш не просто написал инструкцию для писателей, а серьезно исследовал язык как культурный феномен. Фиш с умом опровергает постулат о том, что предложение должно быть кратким. В качестве контрдовода он цитирует лучшие фразы Шекспира, Диккенса и Льюиса Кэрролла. Проведя такую литературную экспертизу, он уверенно провозглашает красноречие залогом красоты литературы. Фиш анализирует построение фразы на примере предложения из "Эндерби снаружи" Энтони Берджисса:

  • "Слова проскальзывают в ячейки, определенные синтаксисом, и сверкают, как воздушные пылинки различными примесями, которые мы называем смыслом. Прежде чем слова попадают в свои ячейки, это просто отдельные единицы, направленные всюду и в никуда. Но как только слово попадает в место, “определенное” для него, оно демонстрирует безжалостную логику синтаксической структуры — слова связываются взаимоотношениями. Они субъекты или объекты действия, и они комбинируются в некое суждение о мире, которое может его превозносить, отрицать или облагораживать".

При жизни Хемингуэй настаивал на том, что говорить о писательстве — пустая трата времени. Тем не менее он частенько размышлял на эту темы в своих рассказах, письмах, интервью и даже специальных статьях. Ларри Филлипс отобрал самые глубокие и остроумные высказывания Хемингуэя о личности писателя и важных составляющих ремесла. В тонкой брошюре рассказано о том, как себя дисциплинировать, как убирать лишний материал, — и все это из уст Хемингуэя.

  • "Все хорошие книги похожи тем, что они правдоподобнее действительности, и когда ты заканчиваешь читать, остается ощущение, будто все описанное произошло с тобой, а затем — что это принадлежит тебе: добро и зло, восторг, раскаяние, скорбь, люди, места и даже погода. Если ты можешь дать все это людям — значит, ты писатель".

  • "Нет никакого символизма. Море — это море. Старик — это старик. Мальчик — это мальчик, а рыба — рыба. Акулы все равны, нет акулы хуже или лучше. Весь символизм, о котором рассуждают люди, — это дерьмо собачье. То, что происходит по ту сторону — это то, что ты видишь, когда имеешь некие знания".

  • "Всю свою жизнь я смотрел на слова так, будто видел их впервые".

  • "Во-первых, нужен талант, большой талант. Такой, как у Киплинга. Потом самодисциплина. Самодисциплина Флобера. Потом нужно ясное представление о том, какой эта проза может быть, и нужно иметь совесть, такую же абсолютно неизменную, как метр-эталон в Париже, для того чтобы уберечься от подделки. Потом от писателя требуется интеллект и бескорыстие, и самое главное — умение выжить. Попробуйте найти все это в одном лице, при том что это лицо сможет преодолеть все те влияния, которые тяготеют над писателем. Самое трудное для него — ведь времени так мало — это выжить и довести работу до конца".

  • "Величайший дар хорошего писателя — это встроенный стрессоустойчивый детектор халтуры. Это писательский радар, и он есть у всех хороших авторов".

Такие книги называют "живой классикой" — "классика", потому что отображает фундаментальное представление о силе печатного слова, а "живая", потому что разъединяет понятия о силе слова и среде его восприятия, оставляя место для интерпретаций. От базисного чтения до беглого пролистывания, от анализа до скорочтения — советы Адлера пригодятся при чтении как научных трудов, так и художественной литературы. Самое интересное место в книге посвящено инь-яню — сплетению актов чтения и письма. Адлер отмечает, как важно фиксировать свои мысли на полях книги:

  • "Покупая книгу, вы делаете ее своим имуществом — таким же, как приобретенная одежда или мебель. Но в случае с книгами сам акт покупки — это прелюдия к обладанию. Полностью оно наступит только тогда, когда вы сделаете книгу частью себя, а самый лучший способ сделать себя частью книги — это делать в ней ремарки".

  • "Почему отметки на полях необходимы для чтения? Во-первых, это пробуждает вас — в самом широком смысле. Во-вторых, активное чтение — это размышление, а размышление обычно выражается в словах, устных или письменных. Если человек говорит, что он мысленно что-то понимает, но не может это объяснить словами, значит, он не понимает свои мысли. В-третьих, записи о собственных впечатлениях помогут вам запомнить мысли автора".

  • "Чтение должно быть разговором между вами и автором. Вероятно, он знает о предмете больше вас — в обратном случае вас бы не заинтересовала его книга. Но понимание — это двухсторонний процесс. Ученик должен задавать вопросы себе и учителю, пока не поймет, о чем идет речь. Ремарки на полях — это литературное выражение ваших разногласий или солидарности с автором. Это самая большая дань уважения, которую вы можете ему принести".

Паустовский немало времени уделял анализу творческого процесса, хотя многими воспринимается исключительно как автор школьных рассказов о природе. Все свои мысли по поводу писательского мастерства он собрал в книге "Золотая роза" — пожалуй, самом лиричном пособии для литераторов. Паустовский рассказывает о том, что писатель должен различать цвета не хуже художника, что герои всегда начинают сопротивляться замыслу — и нужно к ним прислушиваться, а вот ходить всюду с записной книжкой необязательно. Все эти наставления подкрепляются метафорами, его личными примерами, высказываниями других писателей и новеллами. Так, в книге есть отдельный рассказ о том, что правильно расставленные точки могут спасти произведение. Но главное в "Золотой розе" — не обилие полезных советов, а искренний восторг, с которым Паустовский пишет о русском языке и которым он заражает любого, кто взял в руки эту книгу.

  • "Замысел, так же как молния, возникает в сознании человека, насыщенном мыслями, чувствами и заметками памяти. Накапливается все это исподволь, медленно, пока не доходит до той степени напряжения, которое требует неизбежного разряда. Тогда весь этот сжатый и еще несколько хаотический мир рождает молнию — замысел".

  • "Никогда нельзя думать, что вот этот куст рябины или вот этот седой барабанщик в оркестре понадобятся мне когда-нибудь для рассказа и потому я должен особенно пристально, даже несколько искусственно, их наблюдать. Наблюдать, так сказать, "по долгу службы", из чисто деловых побуждений. Никогда не следует насильственно втискивать в прозу хотя бы и очень удачные наблюдения. Когда понадобится, они сами войдут в нее и станут на место".


olegchagin: (Default)

January 2017

1234 567

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 19th, 2017 08:44 pm
Powered by Dreamwidth Studios